Корней Чуковский в Крыму нашёл прототипа доктора Айболита — врача Петра Изергина. Детский костнотуберкулезный санаторий в Алупке-Сара стал местом, где писатель создавал светлые сказки. Но сюда же он привез умирающую дочь — одиннадцатилетнюю Муру. Девочка, которую он называл Мурочкой, героиня его стихов, боролась за жизнь. Чуковский писал повесть «Солнечная» прямо в санатории, читал ее дочери. Она улыбалась. Но спасти ее не удалось. В материале — реальная история Айболита, очерк «Бобровка на Саре» и трагический финал.
Добрый доктор Айболит: как крымский санаторий вдохновил Корнея Чуковского на сказку
Нет в стране такого малыша, который не начал бы свое знакомство с литературой со стихов Корнея Чуковского — звонких, забавных, легко запоминающихся. Одно из самых известных — «Доктор Айболит». Оно из Крыма. Из детского санатория, основанного еще до революции профессором Бобровым.
Да, примечательных деревьев на Южном берегу было немало. В том числе на окраине Алупки, к названию которой добавляли слово «Сара» (в переводе с крымскотатарского — «желтый»). Только настоящий «Айболит» не сидел под деревом — главврач костнотуберкулезного детского санатория Петр Изергин всегда был в делах и хлопотах.
В самые тяжелые и страшные времена, во время голода 1921-1923 годов, он ухитрялся добывать медикаменты и продукты. И, как рассказывали про него местные жители, при попытках реквизировать продовольствие, говорил: «Это можете взять, а это — больным детям».
Не лечил Изергин, как в стихотворении, «и корову, и волчицу» — он ставил на ноги, возвращал к жизни детей. Увы, не всех, как чудо-доктор Айболит, он мог спасти. Еще не были известны убивающие туберкулезную палочку препараты, не началась эра антибиотиков, которые помогли бы справляться с сопутствующими инфекциями.
Солнце, воздух, полноценное питание, гипсовые корсеты, «сапожки» и «перчатки» — вот с чем выходили в Алупке-Саре против страшной болезни. Айболита Корней Чуковский списал с Изергина. Добрая и светлая сказка в стихах, задуманная в Крыму, вышла из под пера человека, потерявшего здесь самое дорогое.
В детском противотуберкулезном санатории в Алупке-Саре боролась за жизнь одиннадцатилетняя Мура Чуковская. Это та самая Мурочка, которая «туфельку снимала, в огороде закопала». Она в стихотворении «Бяка-закаляка» испугалась нарисованного чудища с десятью ногами и десятью рогами; в ее рот должен был попасть бутерброд-сумасброд, который так неосторожно отправился на прогулку.
Младшую дочь, уже тяжело больную, в Алупку привезли осенью 1930 года. Корней Иванович скупо описывал тот тяжелый путь, который пришлось его жене, Марии Борисовне, сыну и ему проделать с больной девочкой, которой в дороге стало хуже. Два дня и три ночи в поезде, потом из Севастополя на машине: «При каждой выбоине, при каждом камушке, при каждом повороте Мура кричала, замирая от боли... теперь эта изумительно прекрасная дорога кажется мне самым отвратительным местом, в котором я когда-либо был».
«Бобровка на Саре»: малоизвестный очерк Чуковского о жизни в алупкинском санатории
Чуковский остановился в Гаспре, навещал Муру, радовался, что ей лучше, что она может заниматься. Приносил книги. Ловил улиток и рвал дубовые листья — а она играла с ними. — тогда единственным лекарством от костного туберкулеза считался целебный климат, хорошее питание, ограничение движения. Для детей, подолгу вынужденных лежать неподвижно, существовал особый корпус — точнее, площадка на открытом воздухе.
Писателя легко представить в Алупке, в детском санатории — высокого и худощавого, с лица которого гремящий вокруг детский смех стирает усталость и озабоченность. Он готов снова и снова читать свои стихи, и глаза перестают останавливаться на закованных в гипсовый панцирь ногах и телах, на костылях и сложных системах грузов, подвешенных к некоторым кроватям.
Наверное, никто не скажет, сколько раз выступал перед маленькими пациентами противотуберкулезного санатория Корней Иванович Чуковский. Сколько раз распахивал перед этими детьми необычный мир, в котором чашки и ложки убегают от нерадивой хозяйки, букашки поздравляют муху-именинницу, а семейство крокодилов сетует на истощившиеся запасы вкусных калош.
Беда привела в санаторий семью Чуковских — но она же заставила Корнея Ивановича подмечать детали и подробности санаторского быта, невидимые и неведомые ни одному постороннему человеку. И появилась его «Бобровка на Саре» (тогда местность, где располагался санаторий, называлась Алупкой-Сарой) — газетный очерк удивительно светлый, весь пронизанный надеждой.
Сам он его невысоко ценил. «Октябрьская годовщина. Солнце жжет вовсю. Ни облака. Море сверкает... Пишу об Изергинском санатории. Тон фальшивый, приподнятый», — записал он в дневнике 7 ноября 1930 года. Возможно, писателю, погруженному в свое горе, не видны были достоинства этого очерка.
«Лежит мальчишка, весь в гипсовом панцире, как в скорлупе, ноги тоже в гипсе, сам крепко прикручен к кровати, и играет в мяч, то есть подбрасывает мяч на полвершка и ловит его скелетно-худыми руками. И счастлив: — Смотрите, футбол! А рядом девочка бинтует ногу своей кукле. Такая мода у здешних детей, чтобы их куклы были тоже калеки, параличные, туберкулезные, горбатые, с натечниками, гнойными свищами. И замечательно, что куклы всегда выздоравливают!»
Рецепт от уныния: реальная история Муры Чуковской и финал повести «Солнечная»
Писатель увидел детей, которые были равными среди равных, которые не жалели себя, не делали поблажек другим, много смеялись и радовались.
Из этих алупкинских впечатлений сложилась и повесть «Солнечная» — про мальчишку Сережу Гасвиани, приехавшего лечиться в санаторий. Первым «критиком» уже написанных глав была дочь. «Читает мою „Солнечную“ и улыбается», — вспоминал Чуковский.
Что важного для нас в этой книге, о событиях, которые происходят 96 лет назад? Не так уж с тех пор изменился мир детей, которых болезнь приковала к кровати. Они остались такими же — более чуткими к мелочам, живее подмечающими все, что может стать маленькой радостью.
Так же ссорятся и мирятся, открывают друг для друга что-то новое и неизвестное. Сегодня, правда, Интернет для общения предлагает намного больше возможностей, но мы научились ценить общение вживую...
«Кровати, конечно, стояли не двигаясь, но такой был веселый и солнечный ветер на этой площадке, такая тут была пестрота и возня, что Сереже в первую минуту и вправду почудилось, будто кровати, как лодки, мчатся одна за другой, перегоняя друг дружку. Ого-го, какой сильный ветер!» — вот такой в повести «Солнечная» описана открытая терраса, где круглый год лежали дети.
В книге страшная болезнь маячит на заднем плане. А главное в ней — рецепт борьбы против уныния, страха, обид, стремления жалеть себя. Всего того, что сопровождает любую затянувшуюся хворь. Взрослым — наука о том, что, на самом деле, требуется от них: поддержка, но не жалость.
«Здесь не только не вопят и не стонут, но вообще не говорят о болезнях: играют с утра до ночи, работают, учатся, совсем как здоровые дети. Озорничают, пожалуй, даже почище здоровых. И так много и так громко хохочут, что им то и дело кричат, чтобы они перестали бузить», — так увидел Корней Чуковский жизнь в санатории.
Но Муре Чуковской не помог ни волшебный алупкинский климат, ни забота врачей. Надежда угасала с каждым днем. Ей было всего 11 лет. Девочки не стало в ночь на 11 ноября. Корней Иванович сам уложил ее в гроб, сколоченный из кипарисового сундука, сам нес его с лестницы, сам неловко вгонял молотком гвозди в крышку. Теперь Крым стал для него местом, где он навсегда оставил часть себя.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
