22 июня 1941 года мирная жизнь миллионов советских людей оборвалась в одно мгновение. В 2026 году отмечается 85 лет со дня начала Великой Отечественной войны. Для жителей Крымского полуострова этот день стал особенно трагичным: первые бомбы упали на Севастополь еще на рассвете, а страшное слово «война» разнеслось по курортным городам, где еще вчера отдыхали и радовались лету. История Крыма в годы войны хранит множество личных трагедий. «АиФ-Крым» собрал уникальные дневниковые записи и мемуары очевидцев, тех, кто пережил первые часы бомбардировок и начало Великой Отечественной войны в Крыму.
Первые бомбы над Севастополем: хроника 22 июня 1941 года
Вечером 21 июня 1941 года командир крейсера «Молотов» Юрий Зиновьев был в севастопольском Доме офицеров флота. Только закончились маневры Черноморского флота, для начсостава устроили «культурное мероприятие»: танцы, столики в ресторане, концерт. Знакомые обращали внимание, что Зиновьев «без настроения» — не тянуло его к веселью.
Ушел он около одиннадцати, прибыл на корабль, отдал распоряжение — послать катер за краснофлотцами, которые еще оставались на берегу. Ночь, вспоминал он, была лунная, звездная, но с небольшим туманом. Сначала небо озарилось прожекторами.
«Мы видим самолеты, как они нахально идут прямо в район главной базы, — описывал он первые минуты войны. — Первая зенитная батарея открыла огонь... Первый самолет был подбит. Сам видел, как он вошел в воду как огненный фейерверк. Противник ставил задачу поставить там мины, но никто из нас это не понял. Видим, на парашютах спускается что-то...»
Тогда моряки решили, что на воду высаживается десант противника, но это были огромные морские магнитно-акустические мины. Некоторые из них, упокоившись на дне бухты, были обезврежены уже в XXI веке.
В 3:48, когда была начата бомбежка Севастополя, был открыт и счет жертвам. Одна из мин взорвалась на улице Подгорной, три двухэтажных дома были разрушены. 21 человек погиб, 136 получили ранения. За несколько часов до этого люди ложились спать, строя планы на следующий, прекрасный июньский день...
Севастополец Георгий Задорожный в своей книге «Мемуары старого мальчика» рассказывал, как вечером 21 июня вернулся домой, на улицу Наваринскую, около десяти вечера. Ночь была душной, и он ночевал на террасе. Окна ее были заклеены бумажными полосками. Севастопольцы раньше всех освоили эту немудреную хитрость: считалось, что во время учебных стрельб флота могут пострадать стекла.
«Ночной сон прервал взрыв, — описывал он свое пробуждение. — Стекла веранды брызнули на наши постели. Я еще не проснулся, но почувствовал себя на руках отца, закутанным в одеяло, на улице, на лестничной площадке перед верандой. Первое, что я увидел, оседающее серо-черное облако в полнеба, местами сохранившее еще энергию летящих кверху камней. Книзу к земле облако сужалось конусом и в его центре, гас ало-красный свет... Негодующий крик мамы: «Зачем только заставляли обклеивать окна, вот все разбилось!».
Из дома Задорожных был виден дом бабушки на Подгорной улице — туда и побежала семья. Открылось страшное зрелище: «Был виден срез полуразвалившихся квартир верхних этажей: кровать с пружинной сеткой висела на одной ножке, поломанный стол, абажур на уцелевшем потолке. Белые отштукатуренные стены комнат, с картинами, фотографиями, часами-ходиками, как декорации в театре им. Луначарского, в котором я не раз уже побывал. В стороне стояли пожарная машина, скорая помощь, носилки. На развалинах трудились люди. Были слышны крики, стоны, надрывный плач».
Самая страшная новость: дневники крымчан о первом дне войны
Пожилая симферопольская учительница Ольга Жданович строила планы на отпуск, который начался 9 июня. Но именно в этот день с ней случилось несчастье: женщина снимала с плиты кипящее молоко, поставила кастрюлю на край стола — а та перевернулась. Молоко выплеснулось на живот и ноги. Учительницу увезли в больницу.
Ее положение было очень серьезным. Женщине удалось выкарабкаться, она радовалась, что ушли температура и озноб, стали подживать ожоги. А доктора признались: на благополучный исход не надеялись, но дело явно идет на поправку.
«Утром 22-го июня обслуживающий персонал был взволнован, подавлен, некоторые сестры плакали, суетились нервно врачи, — записала она в своем дневнике. — Мы недоумевали, стали спрашивать: „Что случилось? Умер кто?“ И тут мы услышали страшное слово: „война“. Все сжалось, все внутри похолодело... Опять на моем веку война с Германией... Было распоряжение выписать всех, кто может долеживать дома».
Военврач медико-санитарного отдела ЧФ Афанасий Власов находился на корабле «Красная Армения», возвращавшемся с маневров из Одессы. 22 июня он записал: «На рейде в Евпатории на наш корабль грузят раненых, их доставили с аэродрома и направляют в Севастопольский морской госпиталь. Ночью на аэродром упали авиабомбы. Говорят, что в Севастополе много раненых. И как ни подготовлены мы были к войне всеми предшествующими событиями, но начало ее показалось нам столь неожиданным и почти невероятным, что я и мои спутники долго молчали в каком-то смятении. Итак, началась война... Мы пришвартовались в Ялте. Воскресенье. На пристани и набережных Ялты царит необыкновенное оживление, множество нарядно одетых людей. Автотранспорт осаждается. Мест не хватает. Офицеры выезжают в части, гражданские курортники разъезжаются по домам».
29-летний майор Иван Чиннов собирался в Крым с семьей, с 22 июня у него начинался отпуск. «К нам подбегает красноармеец и трогает меня за плечо: «Товарищ майор, Вас вызывают в штаб!» Возвращаемся домой. Я иду на службу. Жена недоуменно глядит на меня и говорит: «А как же отпуск?», — описывал он несостоявшийся отдых.
Прервался отпуск и у командира роты отдельного батальона штаба 51-й армии Виктора Абкина. Он радовался, что хоть и выпал тот на июнь, но никаких дождей — тепло, солнечно, и море прогрелось. Абкин выехал в санаторий «Рабочий уголок» (бывший дореволюционный «Профессорский уголок») в Алуште.
Санаторий, вспоминал он, был на горке, но недалеко от моря, а вокруг — роскошный парк. Палаты на три-четыре человека, отличное питание, киноплощадка... Он, как и многие офицеры, хронически недосыпавший, успел как следует выспаться.
«Но эта благодать продолжалась недолго, — вспоминал он. — Находясь на пляже 19-20 июня, мы наблюдали передвижение военных кораблей и поняли, что происходят учения флота. Поэтому, когда 22 июня утром местные жители из обслуживающего персонала говорили о каком-то необычайном гуле, который они слышали под утро, никто на это не обратил внимания, считая, что этот гул — просто боевые учебные стрельбы флота. Все было спокойно до 10-11 ч. утра, хотя чувствовалась какая-то нервозность. Когда по радио объявили, что в 12 ч. дня будет передано специальное правительственное сообщение, ни у кого из нас не зародилось даже сомнения в чем-то необычайном. К 12 часам все же все собрались у радиорупора. Речь товарища Молотова, сообщившего о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз».
Последний школьный поход: на фронт крымчане просились с 17 лет
Четырнадцатилетняя ялтинская школьница Зоя Хабарова уговаривала маму отпустить ее в поход с одноклассниками. Они планировали пройти через Роман-Кош, пешком до Алушты. Пять дней путешествия, вечерние костры, ночевки в палатках, захватывающие рассказы учителя... В поход она сходила, но почему-то педагог решил прервать поход, вместо пяти дней школьники пробыли в пути только три. 21 июня вернулись.
Зоя записывала в дневнике, как шли мимо Большого каньона, ночевали в сакле в татарской деревне, видели оленя, в Алуште искупались в море.
«22 июня. Ночью мне приснился сон, что началась война, — утром поспешила пересказать она сновидение. — Я иду где-то в поле, там окопы. Вдруг из окопа вылезли 2 немца и идут на меня. Я проснулась и говорю маме: „Мне приснилась война, если будешь клеить окна, то клей белой бумагой“. Она мне сказала, что я дура, и послала в санаторий за завтраком. Я пошла. На Набережной около „Интуриста“ толпа людей, я слышу слово война. Побежала к Нэльке, потом в санаторий. Когда вернулась, мама уже заклеивала окна газетами. Мне здорово влетело. Отец уже побежал в военкомат».
Симферопольский пенсионер, бывший зубной врач Хрисанф Лашкевич считал, что «жизнь пополам» разделилась сразу после официального правительственного сообщения о начале войны. Он видел мужество горожан — но наблюдал и метания обывателей.
«Не успел Молотов кончить речь, как уже образовались очереди в сберегательные кассы и за продуктами, как будто бы враг уже на подступах к Крыму, — записал он в своем дневнике 22 июня. — „Патриоты“-колхозники уже в 2 часа дня подняли цены на продукты на 100 %. Везде лихорадочный обмен мнениями... Сберегательные кассы ломятся от напора желающих взять свои деньги».
Но очереди стояли и у военкоматов. Там спешно освобождали площади для размещения добровольцев и мобилизованных. Успел 22 июня 1941 года попасть к военкому комсомолец Валентин Душко.
«Мне еще только 17 лет, но я прошу послать меня на фронт, — написал он в своем заявлении. — Даю комсомольское слово, что буду бороться до тех пор, пока не будут уничтожены все враги моей матери-Родины». Валентина направили в танковое училище. И свое обещание выполнил. Младший лейтенант, командир танка Душко честно воевал, был награжден медалью «За отвагу». В марте 1944-го он погиб, освобождая Одессу.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
