24 августа 1943 года Крымское бюро обкома партии, находившееся тогда в Краснодаре, приняло постановление о работе подпольного партийного центра на полуострове. В нём были такие строчки: «Несмотря на дикий произвол и издевательства, чинимые немецкими оккупантами на протяжении 22 месяцев, население Крыма не покорилось фашистским поработителям».
Жизнь обычного человека на оккупированном немецкой армией полуострове могла измениться и оборваться в любой момент. Он мог попасть в число заложников, приговорённых к уничтожению, стать жертвой доноса или вызвать раздражение «новых хозяев», оказавшись не в то время не в том месте. А уж подозрение — даже недоказанное — в связи с подпольщиками или партизанами, в лучшем случае заканчивалось помещением в лагерь. Но чаще — уничтожением. Фашисты и их помощники обычно не щадили тех, кто попал в их руки.
«АиФ-Крым» вспомнили о подробностях гибели нескольких крымчан. Они стали известны благодаря рассекреченным документам из архива УФСБ России по Республике Крым и городу Севастополю.
Кулаки и кабель
Феодосийка Аграфена Пантели родной город покинула в 1943 году: её слишком хорошо там знали. Шли массовые аресты — оккупанты «зачищали» подпольную сеть, арестовывали не только «причастных», но и тех, кто был знаком с подозреваемыми. А Аграфена Гавриловна как раз с подпольем поддерживала связь, распространяла листовки. Помогали ей сын Николай и семнадцатилетняя дочь Надя. Семья перебралась в деревню Карабай под Старым Крымом. Теперь к партизанам стекались сведения о немцах.
Николая арестовали и казнили осенью того же года. А в феврале 1944-го пришли за Аграфеной и Надей. В доме находились принесённые девушкой толовые шашки. Передал их ей провокатор, сотрудник тайной полевой полиции ГФП-312, которого она знала как Николая Белого.
Методы допроса для всех арестованных были едиными. «Скидку» женщинам не делали — напротив, следователи и их помощники-переводчики издевались над ними с особым воодушевлением.
«Били меня кулаками по лицу, таскали за волосы, избивали резиновым кабелем с проволокой внутри, — перечисляла Аграфена Пантели, когда уже после освобождения Крыма давала показания следователю НКВД. — У меня было выбито несколько зубов, разбиты десна, рассечена губа, пробит череп и кровавые рубцы по всему телу».
Дочери приходилось ещё тяжелее. Мать видела её на очной ставке — избитую, еле стоящую на ногах, но бодрящуюся. Обе никаких показаний не дали. Надю расстреляли через несколько дней. Аграфену не успели. Она дожила до партизанского налёта на тюрьму в конце марта.
В посёлке Семь Колодезей Ленинского района стоит памятник Галине Перемещенко — девушке, которая в 17 лет стала членом подпольной организации. Она устроилась в местную управу писарем. Получила возможность доставать бланки для пропусков, была в курсе изменений в их заполнении. Через неё проходили списки тех, кого должны были отправлять на принудительные работы или вывезти в Германию. И Галина не раз предупреждала об этом односельчан. Она передавала сведения о грузах, проходивших через станцию, прятала в своём доме лётчиков, самолёты которых были сбиты в этом районе — жильё работника управы считалось безопасным.
Один из сотрудников тайной полевой полиции — Николай Кузьменко, даже ухаживал за ней. И неожиданностью для него был вызов к начальнику команды ГФП-312 Рудольфу Циммеру. «Он предупредил, что Перемещенко арестована, и чтобы я больше к ней в дом не ходил, — рассказал потом Кузьменко. — Потом я узнал, что её расстреляли».
Переводчик Альфред Ламп знал больше. Он участвовал в допросе Галины, принимал участие в истязаниях. За три дня пыток девушка никаких сведений не дала. Убили её утром 14 марта 1944 года. Вывезли на машине в лесополосу, там же и оставили в неглубокой яме.
Дикая расправа
Протоколы допросов сотрудников тайной полевой полиции, действовавшей на востоке полуострова, изобилуют попытками преуменьшить своё активное участие в допросах. «Я только держал», «ударил всего раз», «всего лишь сталкивал с машины тех, кто не хотел идти к яме», — так, спустя много лет, выгораживали себя выявленные и задержанные пособники фашистов.
Упоминавшийся уже Альфред Ламп «виноватил» в жестокости следователя Виктора Рока, заставившего помогать в допросах: «Рок подвёл арестованного к двери, взял его руку, заложил между дверью и рамой, после чего приказал мне закрывать дверь и медленно сдавливать пальцы рук арестованного. Я прикрывал дверь и давил на пальцы, он сначала кричал, потом начал терять сознание».
Сотрудники тайной полиции «трудились» не только там, где содержали задержанных, но и выезжали на расстрелы.
«Нашёл в одежде грудного замотанного ребёнка, — описывал одну из «акций» сотрудник ГФП-312 Василий Зуб. — Хоть бы дострелили... Положил ребёнка в яму, закидал землёй, и после притоптал».
Самую чудовищную казнь фашистские прислужники устроили весной 1944 года. Руководил ею Рудольф Циммер. Он вообще любил присутствовать на «акциях», лично стрелял, иногда даже выбирая жертвы, с удовольствием применял «методы физического воздействия» на допросах. Смысла в зверском, жестоком уничтожении двух неизвестных девушек у станции Семь Колодезей не было.
Участвовали в казни сотрудники ГФП-312 Капотин, Куприш, Оленченко, Зуб, Дубогрей. Забегая вперёд — не сразу после освобождения Крыма, но их всё же нашли. И наказание было вынесено справедливое: расстрел.
Вот как Василий Зуб вспоминал убийство девушек, которое происходило в подземном блиндаже. «Я вытащил нож и слева стоящую девушку ударил два раза в область груди. Заливаясь кровью, девушка пошатнулась и упала. Капотин...чуть ли не севши верхом надавил коленом одну руку, крича на меня, чтобы я держал. Он успел отрезать ей одно ухо,.. отрезал ей одну грудь, она продолжала кричать... Заметил где Куприш и Оленченко справляются в другой девушкой, она уже лежала с разрезанным животом».
Потом Зубу выпало собрать останки буквально на куски порезанных жертв, принести порох и бикфордовы шнуры, чтобы подорвать блиндаж с его страшным содержимым, облив останки горючим. Он даже высказался «коллегам»: мол, нехорошо сделали... Но имел в виду не зверство, в котором принял участие, а то, что «зачистка» оказалась делом неприятным и грязным.
Мародёры с клещами
Если Циммер зверствовал не только «по работе», но, и если так можно сказать, по велению души, то у секретаря тайной полевой полиции Отто Кламмта мотивы были более приземлёнными. С оккупированных фашистами территорий в Германию солдаты и офицеры отправляли посылки с продуктами, вещами. Кламмт был неравнодушен к хорошим вещам. Про него вспоминали, как однажды у тюрьмы он заметил женщину в красивых шевровых сапожках — она высматривала арестованного родственника. Схватил её, бросил в партию узников, которую как раз сажали на машину и везли на расстрел. На месте казни первым делом приглянувшуюся обувь снял с обречённой.
Осенью 1943-го в Феодосии, во дворе здания, которое занимала тайная полевая полиция, расстреляли девушек — их было от шести до восьми человек. Виноваты были в том, что в разговоре со старостой одна из них сказала, что скоро придёт Красная армия. Кламмт такое событие не пропустил. «У его кровати потом видели кучу женских вещей, снятых с убитых девушек», — сообщил переводчик Нурберг.
Впрочем, «коллеги» мародёрствовали тоже вовсю. С расстрелов возвращались со свёртками приглянувшейся одежды и обуви. Продавали, меняли на выпивку, дарили своим временным подругам. Сразу после расстрелов под предлогом осмотра тел — вдруг кого-то требуется добить, подбирались к тем, у кого видели ценные вещи: серьги у женщин, часы у мужчин. Некоторые носили с собой небольшие клещи — чтобы выдернуть золотые зубы...
Впечатлениями об «акциях» обменивались оживлённо, говорили, что хорошо поработали, вспоминали то, что запомнилось. Переводчик Михельсон, например, как-то рассказывал про женщину, которую расстреливал. Она кричала: «Дети, вы вернётесь домой, а меня в живых не будет!» Палачу это, видимо, казалось забавным...
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
